Итак, ноль сорок пять. Ноль часов, сорок пять минут. У меня есть ровно сорок минут, за которые мне нужно написать рассказ. Не полноценный рассказ, коеий призван воодушевить, убить и спасти, и на бой повести, а так, кратковременная игра в слова. Физиологический акт. Словоиспускание. Тьфу.

Нет, ну почему Он может, а я не смогу? Почему Он, великий и могучий, уехавший в отпуск в Штаты, и о чем знают все, и Тот, Который Ему Помогает, написал об этом двадцать третьего, и все ждут, когда Он вернется десятого и снова напишет – так вот, Он может писать по утрам каждый день по шестьдесят минут, а я не смогу присесть перед сном на сорок (уже 37) минут и написать что-нибудь не менее?

Скажете – а Сюжет? Сюжет – фигня, сюжет вторичен. Сюжеты не рождаются озарением, сюжеты добываются промышленным способом на конвейере мыслительного процесса в течение дня и откладываются на заднюю полочку и пылятся невостребованные, ссыхаются и рассыпаются в прах под грузом вновь наваливаемых сверху. Save. (»Спаси и сохрани» на новоязе – Save and Restore. Извиняюсь за сбивочку, но потеряется же! Как потерялось многое. Пусть тут не к месту, но хоть тут...)

Так что сюжет – вторичен. Более того, самый лучший сюжет – про «Карлсона» - вообще создан по банальному заказу. Сел и начал думать – нужна пьеска. Сценка. Типа сказки. С неожиданным обыгрыванием известного свойства известного персонажа. Перебор персонажей вывел к шведскоговорящей летающей игрушке для юных собаковладельцев, вопрос дня возник сам собой – а как же он всё-таки летает? Остальное – дело техники, банальный перебор вариантов, нанизывание фраз, прерывистый дебют, кольцевая ссылка в конце, и ма-а-аленькая интрижка в самом финале. Просили шедевр – получайте с пылу с жару.

«Когда писатель не знает о чем писать, он пишет о том, как он пишет». Самоирония.

Хе, сюжет – вот пожалуйста. Молодой человек неопределенного возраста играется сам с собой во внешние проявления аутизма, между делом наблюдая за своими реакциями и посмеиваясь над ними, запоминая наиболее выигрышные для последующего пересказа моменты.

Аутизм в самолюбовании достигается элементарно – в виде потребности быть одиноким именно в толпе. Не бежать в промозглый подмосковный лесок под Шатурой, чтобы слоняться среди деревьев совсем уж в одиночестве – нет, побыть старательно одиноким в метро. Например. Даже гипераутизм получится – меня все толкают, а я гордый как Байрон, один в вышине, вскормленный в неволе, с орлом наравне.

Технические детали: закрытие каналов восприятия. В ушные раковины – раковины наушников, на взгляд – очки потемнее (почему «на взгляд», ведь «на глаза»? А игра слов, опять же), осязание – на руки с тонкими белыми натруженными от клавиатуры пальцами – перчатки. Что осталось – обоняние? Хм... Ну оставим его, для тонкой прерывистой связи с реальностью. Готово? Вперед.

0:57

И герой идет в толпу, врезается в поток людей – какое такое «держитесь левой стороны»?! Только навстречу, уворачиваясь от дружеских локтей и подныривая под раскинутые с авоськами руки – вперед, навстречу ветру, буре, мглою небо, кроет матом встречный верзила, которому твоя кепка угодила в переносицу – верни кепку! – в ушках «Итс рэйнинг мэн» от рыженькой такой, как её там, с конопушками, Джерри зовут.

Песенка – как раз для «проходки», для игольчато-проникновенного проникновения сквозь толпу, когда обход по диагонали ведется на кончиках пальцев, с возрастанием в ритме и тоне и еще бог его знает чем в музыкальной их термино- и технологии, перчатка вскользь касается мраморной плиты на стене – лишь обозначить прикосновение, даже без функциональности оттолкнуться от нее, и возникшая внезапно на пути фигура – о как она грузна и неповоротлива! – обходится изящно и с переступанием на носок прямо перед ее туфлей, хоп! перенос веса на пустую ногу и снова касание стены – теперь уже толчком от нее, чтобы свободная нога оказалась уже на шаг перед этим увальнем, поворот вокруг оси, улыбка, шутливый поклон и мягкий кошачий прыжок в сторону...............

01:05

А в ушках – уже Бритни Спирс... Ай кэн гет но-о-оу... полушепотом неторопливо, и ты на цыпочках, обходя встречных и пропуская напирающих сзади мягко и крадучись... энд ай трай... энд ай трай.... И ударом три шага в ритм – ай кэн гет ноу! Три шага-полупрыжка – са! Тис! Фэк! Шшшшшшшшн!... проскальзывая шипяще на кожаной подошве по блестяще-мраморной плите в закрывающиеся двери поезда за секунду до его пробуждения – кончики пальцев трогают мягко в прикосновении-отталкивании поручень слева сбоку, и доворот на правом носке, левой мягкий удар в пол и фиксация перед стеклом. «Не прислоняться».

А вы говорите – сюжет.

Но это – еще не сюжет, это мазок, проба состояния, погружение Вас, читающего сейчас и сопереживающего, в это ощущение скольжения, мягких прикосновений к твердым поверхностям посреди запрелой суетной скулящей в тесноте и стремлении домой толпе, и вознесение над ней не без самолюбования, уравновешенного само-же-иронией. «Сэр, да Ваша сигара совсем потухла! Дык ‘ить дощщь, сэр...»

И брошенное на одну чашу сие погружение уравновесим-ка мы возвратом к реальности через сильное ощущение её вдруг, сконцентрированное в маленькой детали, за которую цепляется сначала глаз, потом – слух, и далее по сантиметру вытягивая плоть из кокона аутизма. Маленькая деталь – сейчас её придумаем – вытягивает героя наружу, обратно, в мир людей. И минутное вытягивание играет нам тройную роль. Трехслойную даже.

01:16
По слоям.

Для героя – раскрывает мир в новом его свойстве, ну пусть не свойстве, но в новом ярком ощущении его, в стиле последовательной купли и продажи осла для улучшения общего мировоззрения. Он жил-жил в окружающем мире и не осознавал его, но окунувшись в замкнутое пространство и вынырнув обратно – ощутил его ярче и острее, и роднее, и любимее. Поиграли – и хватит. Поделись жевачкою своей – и она к тебе не раз еще вернется.

Для читателя – да не всё так плохо с мальчиком-то! Осознание того, что он всего лишь поиграл в отход от реальности, в коконизацию и виртуальность, даст читателю понимание, что мальчик просто увлекся, но не слишком, знал, что всё закончится, и может быть даже сам стремился к окончанию как к финишу и победе. (во бред!) А если детальку подобрать по-...эээ-... мелодраматичнее, то возврат из кокона продемонстрирует еще и акт гуманизма. Во как. «Не меньфе».

И для писателя – мы всё еще о роли, помните, да? – достойный финал, благородная миссия героя, коеий завсегда есть предмет самоотождествления, пусть и дистанцированный. И сея пучина поглотила их в один момент. В конце пьесы – пожар, пламя которого пожирает как недостроенное имение барина, так и хвосты сюжета, обрывки, недомолвки, недоведенные намеки и невыстрелившие ружья.

01:24

Всё? Всё. Ах да – деталь, деталька... Ну тут и вовсе ерунда, деталек – море, хоть в «Лего» с ними играйся, хоть дырки в окне затыкай. Глаза ребенка с табличкой «У меня умерла мама», просто потерявшийся ребенок, собака, которой прищемило лапу на стрелке в конце платформы метро – а вот интересно, полезет ли ‘херой с платформы вниз, чтобы ей лапу отщемить обратно? И не пустить ли в этот момент для напряженности еще и поезд в другом конце станции?

Детальку можно и по ходу привинтить.

Час тридцать. Сорок пять минут прошло. Поиграли – и в койку. Завтра прочитаем, плюнем, перепишем. Занавес.

* * *

Новый Самиздат. Легкий трамвай <<<<< Читать ранее | Читать далее >>>>> Диалоги с животными

* * *